Увидел коричневую стеклянную бутылку, брошенную кем-то из ночных посетителей кладбища. Он поднял бутылку, и А сразу понял, что он собирается ее разбить. О какое-нибудь надгробие. Но мальчик решил продемонстрировать свою отвязанность в полной мере. Он размахнулся и бросил бутылку, как бросают гранату, через кладбищенскую стену. На невидимую дорогу. Еще до того, как бутылка упала, А ощутил всем своим существом, как ему нравится эта по-настоящему хулиганская выходка. Это действительно было весело, а он так давно не веселился. За стеной, с той стороны, раздался звон бьющегося стекла, потом — визг тормозов, и удар, и опять звон стекла. Там гудели машины и хлопали дверцы. Но они с тем мальчишкой уже бежали.

Мальчик бежал точно так же, как и ходил: держа руки, сжатые в кулаки, в карманах своей драной летной куртки. Он бежал первым, А — следом за ним. Они добрались до церкви, двери которой всегда были открыты для бедных и нуждающихся в утешении, и влетели внутрь.

Внутри было прохладно, и особенно — по сравнению с духотой снаружи. А вспомнился медный дверной молоток на Даремском соборе, с его дьявольским безглазым лицом. Преступники всегда укрывались в церквях, пользуясь правом убежища. А, разумеется, не был преступником, но он уже начинал проникаться манящей притягательностью преступления.

Как и весь Стоили, церковь была старой и неухоженной. Облупившаяся краска сходила со стен чешуйками отмершей кожи. Там, где она отвалилась совсем, темнели пятна серой штукатурки. У молящейся Девы Марии на фреске не было рук. Запыхавшиеся мальчишки обошли помещение в поисках, где лучше спрятаться. Ступая прямо по надгробным плитам епископов и благодетелей, чьи имена почти полностью стерлись под подошвами прошедших веков. Они уселись в маленькой боковой часовне, присоединившись к какому-то гипсовому святому. Его глаза были полузакрыты, как будто он хотел спать или попросту перепил, а в руках он держал связку четок, причем их было столько, словно святой собирался сплести веревку, чтобы кого-то связать.