— Мы с друзьями играли в футбол. — При слове «друзья» он невольно поморщился. — Мяч застрял на дереве, и мы все кидались ботинками, чтобы его сбить. Мой ботинок тоже застрял. Я пытался его достать, но не смог. А потом смотрю — уже поздно. Ну, и скорей побежал домой.

Мать погладила его по голове, и вот тогда он едва не расплакался. Губы предательски задрожали, но он поймал взгляд отца и сумел взять себя в руки.

— Пойдем, — сказал отец, — снимем этот дурацкий ботинок, пока не ливануло по-настоящему. — Отец отвернулся, чтобы взять ключи. Но в то мгновение, когда их взгляды встретились, когда А был готов разреветься, он увидел в глазах отца неприкрытое отвращение.

На игровую площадку у школы они ехали молча. А было стыдно. Отцу, наверное, тоже. За такого сыночка. Цементная пыль в кузове их старенького пикапа размокала под дождем. В кузове везли стремянку. А чувствовал себя ведьмой, приговоренной к смерти, когда поднимался по этой стремянке с метлой в руке, и у него над головой нависала большая толстая ветка — разве что не хватало петли. Ноги скользили по шатким ступенькам даже в сухих кроссовках. Молнии сверкали, как спецэффекты в плохом ужастике. Отец то ли забыл, то ли просто не подумал о том, что мокрая лестница под большим деревом в грозу — это не самое безопасное место. Он держал лестницу крепко и как будто совсем не боялся. Словно они с А были парочкой самоубийц, заключивших между собой соглашение, что вдвоем умирать всяко лучше. Но А не хотел умирать. Ему было страшно. Но даже больше, чем смерти, он боялся, что отец заметит его разодранные трусы, которые так и лежали у него в кармане.