Ее лицо стоит у него перед глазами, даже когда восстанавливается дыхание. Он вытирает с ладони капли белесой росы и засыпает.

А дома у Терри никто не спит. Терри сидит в кухне один, но скрип половиц в комнате наверху не дает ему успокоиться ни на секунду. Свет не горит, но света уличного фонаря за окном хватает, чтобы разглядеть стол. Отбивная с картошкой так и осталась нетронутой. Мясо подернуто пленкой застывшего белого жира, зеленый горошек успел посереть. Тут же стоит и вторая тарелка. Еда на ней выглядит так, будто с ней больше баловались, чем ели. Терри как будто воочию видит, как сын сидел здесь, за столом, ждал его возвращения, рассеянно ковырялся в тарелке, гоняя вилкой остывающие кусочки. Может быть, напевал сам себе: «С днем рождения». Нет, все-таки Терри — неисправимый романтик: какие там песенки?! Зеб сидел и ругался.

Зеб не спит и, стало быть, знает, что отец уже дома. Но они сидят в разных комнатах. Ни тому, ни другому не хочется затевать неизбежный конфликт. Терри хуже, чем Зебу. Ведь он действительно виноват. Как можно было забыть про день рождения сына? Мальчик живет у него всего-то три дня.

— Зеб, привет, — говорит Терри, когда сын наконец входит в кухню. — Прости меня. С днем рождения. — Он готов к вспышке ярости, к гневной тираде с топаньем ногами, но в глазах сына — только усталость.

— Что на этот раз, папа? Какой великий крестовый поход?

— Прости, Зеб, я просто забыл. Никаких крестовых походов. Просто один из моих подопечных. Мы всегда с ним встречаемся по четвергам.

— Подопечных… Какой-нибудь очередной урод, малолетний преступник, который тебе дороже родного сына?

— Зеб, все не так…

Но сын уже вышел, оставив Терри сидеть над остывшей тарелкой, наедине с горьким чувством вины.

D как в Dungeon